Завод, вокруг которого построили город, второй год подряд теряет деньги. Разбираем по пунктам: сколько он приносит республике, что с ним сделали санкции, кто платит за убытки и каким могло быть его будущее в другой политической реальности.
Цифра, с которой все начинается
Гендиректор КАМАЗа Сергей Когогин еще в марте говорил, что хорошим результатом 2026 года станет «хотя бы выйти в ноль». К осени стало понятно: не выйдет.
За первое полугодие 2026-го чистый убыток КАМАЗа по международным стандартам отчетности составил 21,8 млрд рублей.
Год назад было хуже. По итогам 2025 года чистый убыток достиг 42,96 млрд рублей против прибыли в 731 млн годом раньше. Выручка при этом почти не упала — 382,1 млрд против 393,7 млрд. То есть машины продавались, деньги приходили, но денег этих не хватало даже на то, чтобы отбить себестоимость.
Если сложить все со второй половины 2024 года, получается около 67 миллиардов рублей накопленного убытка.
Для понимания масштаба: 67 миллиардов — это примерно два годовых бюджета Набережных Челнов. Или больше, чем весь объем налогов, который нефтегазовый комплекс Татарстана добавил республиканской казне за прошедшие семь месяцев.
Парадокс, который объясняет все
Самое странное в этой истории — КАМАЗ одновременно проигрывает по деньгам, но выигрывает по доле рынка.
Как так? Очень просто. Рынок сжался почти вдвое. По данным «Автостата», за восемь месяцев 2026 года в России продано 25,7 тыс. тяжелых грузовиков — на 16% меньше, чем годом ранее. КАМАЗ увеличил долю не потому, что стал продавать больше, а потому, что все остальные стали продавать сильно меньше. Китайские бренды, завалившие рынок в 2023-м, теперь распродают склады со скидками и сворачивают поставки.
Есть и второй нюанс, о котором компания говорит неохотно. В прошлом году КАМАЗ отчитался о продаже 38,4 тыс. автомобилей. А регистраций его продукции в ГИБДД, по данным «Автостата», было меньше 20 тысяч — включая автобусы. Разницу объясняет гособоронзаказ: техника, которая не встает на гражданский учет, едет не на стройку.
Завод существует за счет войны — и все равно в убытке.
Сколько налогов уходит мимо местных бюджетов
Официальная цифра, которую озвучили в ПАО «КАМАЗ»: за 2025 год предприятие направило 82 млрд рублей налоговых отчислений в бюджетную систему.
Формулировка «в бюджетную систему» здесь ключевая. Это не бюджет Татарстана. Это все уровни разом — федеральный, республиканский, местный, плюс страховые взносы во внебюджетные фонды. Разбивку компания не публикует.
Разложим по логике российского налогового законодательства, что из этих 82 миллиардов гипотетически могло остаться в республике.
НДС уходит в Москву целиком. Это федеральный налог, ни копейки не остается в регионе. У производственного предприятия с выручкой в 316 млрд рублей (столько КАМАЗ показал за 2025-й) это самая крупная строка.
Страховые взносы уходят в федеральные фонды. При штате группы свыше 63 тысяч человек и средней зарплате 99 126 рублей в первом квартале это тоже десятки миллиардов — и тоже мимо республиканской казны.
Налог на прибыль — 25%, из которых 17 процентных пунктов идут в бюджет субъекта. Это была бы самая ценная для Татарстана строка. Но ее нет. Компания убыточна: убыток до налогообложения за 2025 год составил 45,9 млрд рублей. С убытка налог на прибыль не платят.
Республике реально достаются НДФЛ и налог на имущество организаций. По данным Минфина Татарстана, НДФЛ и налог на имущество формируют около 33% и 11% доходной части республиканского бюджета соответственно. Вот эта часть от КАМАЗа действительно работает на Татарстан — и она напрямую зависит от того, сколько людей на заводе получают зарплату.
И здесь возникает вторая, отложенная проблема. По действующим правилам компания вправе переносить убытки прошлых лет на будущее, уменьшая налоговую базу. У КАМАЗа накоплено около 67 млрд рублей убытка. Это значит, что даже когда завод вернется к прибыли, налог на прибыль в бюджет Татарстана он еще несколько лет платить не будет — сначала «съест» старые убытки.
Республика от деятельности предприятия не просто не получила денег в 2025 и 2026 годах. Она не получит их и в 2027-м, и, вероятно, в 2028-м.
Что сделали с заводом санкции
Февраль–март 2022 года КАМАЗ встретил как предприятие, встроенное в мировую промышленность.
15% акций принадлежали немецкому концерну Daimler Truck. Работало совместное предприятие «Даймлер КАМАЗ Рус». Коробки передач делало СП «ЦФ Кама», где 51% был у немецкой ZF. Двигатели — СП «Камминз Кама» с американской Cummins на паритетных началах. Топливная аппаратура — Bosch. Кабины флагманских серий К4 и К5 — мерседесовские.
Дальше события шли быстро. 28 февраля Daimler Truck объявил о приостановке всех операций в России. 16 марта ZF прекратила поставки. 17 марта то же сделала Cummins. В июне 2022-го Минфин США внес КАМАЗ и ряд его дочерних структур в SDN-лист — самый жесткий блокирующий санкционный режим, который затрудняет расчеты даже с теми партнерами, кто санкций не вводил.
Что было дальше — тема отдельного разговора. Поставки компонентов переориентировали на Китай и Турцию. Современный КАМАЗ фактически превратился из полноценного автопроизводителя в площадку для крупной узловой сборки из китайских запчастей, а санкции разрушили отлаженную логистику — отсутствие ключевых деталей теперь способно парализовать целые конвейерные линии.
Есть и цифра, которая говорит сама за себя. Экспорт КАМАЗа за 2025 год — 4 232 машины. 81% из них ушел в Казахстан, Азербайджан, Узбекистан, Беларусь и Вьетнам. Завод, который когда-то продавал технику в десятки стран мира и выигрывал «Дакар», теперь работает на пять адресов.
Кто заплатил за убытки
Сложим то, что можно сложить.
Сама компания. 67 млрд накопленного убытка. Долговая нагрузка, которая, по подсчетам «БИЗНЕС Online», приблизилась к 269 млрд рублей. Только на обслуживание долга — уплату процентов — в 2025 году ушло 35,6 млрд рублей. Завод сейчас работает в первую очередь на банки.
Работники. В апреле 2026 года работу потеряли около 500 человек, в мае — еще 1,5 тысячи. Совокупно кадровая оптимизация затронула около 2 тысяч сотрудников. Плюс снижение зарплат в логистическом центре на треть, неоплачиваемые отпуска, сокращение ночных смен на два часа. Летний корпоративный отпуск урезали с трех недель до двух. В апреле руководство подписало предварительный приказ о переходе на четырехдневную рабочую неделю с 1 июня.
Бюджеты. Ноль налога на прибыль. Если бы завод в 2025 году не потерял 45,9 млрд до налогообложения, а заработал сопоставимую сумму, при ставке 25% бюджеты получили бы порядка 11,5 млрд рублей, из которых около 7,8 млрд — была бы доля Татарстана. По факту бюджет не получает от КАМАЗа прибыльную часть налогов — и одновременно доплачивает заводу, чтобы тот не остановился.
А если бы Татарстан был независимым
Завод, который построил целый город, сегодня не управляет собственной судьбой. Давайте смоделируем, что было бы в иной политико-экономической реальности.
Первое — деньги остались бы дома. Сегодня основная часть тех самых 82 миллиардов налоговых отчислений КАМАЗа уходит наверх: НДС целиком федеральный, страховые взносы — в федеральные фонды, восемь процентных пунктов налога на прибыль — тоже Москве. В независимой республике вся налоговая база предприятия работала бы на бюджет Татарстана. Не в форме «господдержки», которую нужно выпрашивать и за которую нужно отчитываться, а как собственный доход, которым распоряжается тот, кто его заработал.
Второе — санкций бы не было. Это принципиальный момент, и его важно назвать честно. КАМАЗ попал под блокирующие санкции США не за качество своих грузовиков, а как актив государства, начавшего войну. Daimler Truck ушел не потому, что разочаровался в партнере, — 12 лет сотрудничества этому противоречат. ZF, Cummins, Bosch прекратили поставки по той же причине. В республике, которая не ведет войну, эти партнерства сохранились бы. Как сохранились бы кабины К5, коробки ZF, аппаратура Bosch и совместные предприятия, дававшие заводу доступ к мировым технологиям и инвестициям.
Третье — рынок был бы шире пяти стран. Сейчас экспорт — 4 232 машины, 81% в Казахстан, Азербайджан, Узбекистан, Беларусь и Вьетнам. Не потому, что больше никому не нужны грузовики, а потому, что остальные направления закрыты. Независимый производитель без санкционного статуса работал бы на рынках Ближнего Востока, Африки, Латинской Америки, Юго-Восточной Азии — там, где спрос на прочную рабочую технику среднего ценового сегмента огромен.
Четвертое — деньги стоили бы дешевле. 35,6 млрд рублей процентных расходов за год — это плата за ключевую ставку, которую устанавливает Банк России исходя из состояния военной экономики. Предприятие в стране с нормальной инфляцией и доступом к международному финансированию обслуживало бы тот же долг в разы дешевле. Одна эта строка почти равна годовому убытку.
Сегодня предприятие выживает, но не развивается, и решение о том, чем ему заниматься, принимается не в Челнах и даже не в Казани.
Настоящая цена вопроса — не 67 миллиардов убытка. Настоящая цена — это возможность самим отвечать за собственный завод и за будущее своей независимой республики.
